Москва изо всех сил старалась нагуляться и напраздноваться

По традиции в двух первых номерах нового года мы вспоминаем о том, что происходило в Москве сто лет назад. Соответственно сегодня в центре нашего внимания – год 1916-й. Последний год существования великой Российской империи.



 


1. Интриган старообрядец Морозов

Атмосфера нервозности проявлялась во всем. В частности, обострились противоречия между традиционной православной церковью и богатеющими несмотря ни на что старообрядцами. В 1916 году глуховский предприниматель Арсений Морозов отправил письмо московскому митрополиту: «Не могу умолчать о поразившем меня в Светлую ночь зрелище в г. Богородске. Проезжая мимо Богоявленского собора, я заметил кругом его настоящее народное гулянье, целые толпы народа были вне храма. Значит, или храм не может вместить всех желающих молиться, или народ чем-нибудь не удовлетворен, или тут действуют обе причины вместе. Из беседы моей по этому поводу с богородским городским старостою я пришел к заключению, что для г. Богородска с прилегающими к нему селениями недостаточно существующих в нем двух храмов».

Следствие произвел благочинный первого округа Богородского уезда протоиерей Константин Голубев. Батюшка пришел к такому выводу: «Любимым занятием г. Морозова во всю жизнь служат доносы и доносы, и его ложными доносами заняты все местные учреждения. На одного меня сыпались и сыплются ложные доносы, начиная с министра и оканчивая уездным исправником и уездным земским училищным советом.

Что это значит, Морозов едет в светлую Святую пасхальную ночь по городу и непременно верхом с плетью в руках вместо того, чтобы быть в своем старообрядческом храме и молиться Богу. Я говорю «верхом с плетью» потому, что любит по временам подъезжать к православному храму у себя на фабрике «верхом с плетью» и разгонять народ, если он толпится около храма.

Около Богоявленского собора Морозов заметил «настоящее народное гулянье; целые толпы народа были вне храма. Значит, или храм не может вместить всех желающих молиться, или народ чем-нибудь не удовлетворен» и т.д.

Я вижу здесь две мысли, одна другую исключающие. Иное дело гулять около собора, и иное дело – быть вне собора по нужде. Морозов не показал и не может показать, в чем выражалось народное гулянье около собора, это в Святую-то ночь. Следовательно, около собора был народ не гуляющий, а нудный, изможденный, обессиленный. Пусть Морозов представит себе женщину фабричную, которая, имея мужа, детей и грудного ребенка, мотавшуюся на фабрике ежедневно, готовившую все дела семьи к празднику: нужно обшить ее, обмыть, приготовить что покушать. Вот такая женщина, не спавшая ряд ночей и дней пред Св. Пасхою, а таких женщин множество, вот они пришли бдеть и в Св. ночь в соборе праздновать праздник праздников, встретить Светлое Христово Воскресение в храме Божием вместе с другими всею дружною христианскою семьею. Вот у этих-то женщин, а мужчин теперь в храме весьма мало, и нет силушки стоять всю ночь за богослужением, и они с бледными губами и лицом и бледными языками выходят из храма, чтобы подышать свежим воздухом. Этих женщин мы, священники, знаем лучше Морозова. Он на них смотрит как на рабочую единицу, а мы знаем их и с другой, нудной стороны. Мы знаем, каких слабых детей они родят, которых приносят к нам крестить. После Св. причастия нелегко удовлетворить жажду их теплою водою, разбавленною виноградным вином.

Так вот это кто был около собора – изнуренные слабые женщины с малыми детьми, жаждущие отдыха и требующие святого воздуха, молящиеся, а не толпа гуляющих. Толпу гуляющих под праздники готовит тот, кто накануне праздников устраивает для своих рабочих спектакли и народные гулянья. Вот на что следовало бы обратить внимание Морозову».

Но Морозов не сдается. Он придумывает новые интриги против православия – и не догадывается, что не пройдет двух лет, как он, изгнанный из собственной фабрики, пойдет пешком в Москву искать себе пристанища с одним только фамильным образом в руках. И выгонят его отнюдь не православные священники.



2. Состарившаяся «Среда»

Не все, однако же, было завязано на политические события. В частности, в 1916 году торжественно отпраздновал свое тридцатилетие литературный кружок «Среда». В него входили знаменитости – Андреев, Горький, Бунин, Скиталец. Частым гостем был Федор Шаляпин. Читали вслух свои новинки, выпивали, ужинали, в меру шалили. Придумали себе игру – давать прозвища в честь известных мест Москвы. Николай Телешов (а встречи проходили в его доме) вспоминал: «Н.Н. Златовратскому дан был сначала такой адрес: «Старые Триумфальные ворота», но потом переменили на «Патриаршие пруды»; редактору «Русской мысли» В.А. Гольцеву дали адрес: «Девичье поле», но после изменили на «Бабий городок»; Н.И. Тимковский назывался «Зацепа»; театральный критик С.С. Голоушев – «Брехов переулок»; Е.П. Гославский – за обычное безмолвие во время споров – «Большая Молчановка», а другой товарищ, Л.А. Хитрово, наоборот, за пристрастие к речам – «Самотека»; Горький за своих босяков и героев «Дна» получил адрес знаменитой московской площади «Хитровка», покрытой ночлежками и притонами; Шаляпин был «Разгуляй». Старший Бунин – Юлий, работавший всю жизнь по редакциям, был «Старо-Газетный переулок»; младший – Иван Бунин, отчасти за свою худобу, отчасти за острословие, от которого иным приходилось солоно, назывался «Живодерка», а кроткий Белоусов – «Пречистенка»; А.С. Серафимович за свою лысину получил адрес «Кудрино»; В.В. Вересаев – за нерушимость взглядов – «Каменный мост»; Чириков – за высокий лоб – «Лобное место»; А.И. Куприн – за пристрастие к лошадям и цирку – «Конная площадь», а только что начавшему тогда Л.Н. Андрееву дали адрес «Большой Ново-Проекти-рованный переулок», но его это не удовлетворило, и он просил дать ему возможность переменить адрес, или, как у нас называлось, «переехать» в другое место, хоть на «Ваганьково кладбище».

Торжество, увы, вышло печальным. Возраст участников не располагал к удальству, да и ситуация в стране влияла на настрой. Владимир Гиляровский, по обыкновению, выступил с виршами, но и они вышли грустными:

Эх ты, матушка-голубушка Среда,
Мы состарились, а ты все молода!
Тридцать лет тебе сегодня миновало,
Тридцать лет прошло, как будто не бывало.
Тот же самый тесный, радостный уют
И «Недурно пущено» поют.
Тот же самый разговор живой и смелый,
А родитель твой хоть малость поседелый,
Да душа его, как прежде, молода,
Эх ты, матушка-голубушка Среда!
На Среде уж нынче водочки не пьют,
А «Недурно пущено» поют!

Впрочем, жалоба на отсутствие водочки скорее относилась не к возрасту участников – в России действовал сухой закон.

Юбилей стал переломным моментом. Телешов вспоминал: «Вскоре «Среда» начала переживать потерю за потерей. Начиная с Андреева, умершего в 1919 году, стали сходить один за другим в могилу близкие товарищи. Не стало Юлия Бунина, Тимковского, Голоушева, Белоусова, Грузинского. В январе 1933 года умер старейший наш сочлен – Сергей Яковлевич Елпатьевский, один из типичнейших представителей литературы минувшего времени, не дотянувший всего лишь нескольких месяцев до своего восьмидесятилетия…

В 1936 году всех нас, советских людей, потрясла весть о безвременной смерти Алексея Максимовича Горького, человека и писателя огромного значения для нашей эпохи.

В 1938 году умер за границей Федор Иванович Шаляпин – сын вятского крестьянина, великий русский артист…

В том же 1938 году умер Александр Иванович Куприн, незадолго перед тем вернувшийся из-за границы. Уехал он если и не очень молодым, но очень крепким и сильным физически, почти атлетом, а вернулся изможденным, потерявшим память, бессильным и безвольным инвалидом…

В конце июня 1941 года умер С.Г. Скиталец. Смерть его совпала с только что начавшейся Великой Отечественной войной. Отвезли его на Введенское кладбище. За очень короткий период болезни этот богатырь по сложению так исхудал и изменился, что узнать было нельзя…

В феврале 1943 года умерла жена моя, Елена Андреевна Телешова, принимавшая ближайшее участие в созидании и развитии нашего товарищеского кружка».
И далее в том же ключе.

3. Бальмонт и проклятая пшенка

Между тем на пике славы находится знаменитый поэт-символист К. Бальмонт. В порядке улучшения своих жилищных условий в 1916 году он въезжает в роскошную квартиру в доме № 15 по Большому Николопесковскому переулку. Любимец публики даже не догадывался, что уже в следующем году к нему явятся «с уплотнением», что слава его сдуется, что будет он ну совершенно никому не нужен.

Бальмонт писал: «Я лежу на диване, в комнате, которая когда-то была моим рабочим кабинетом, а теперь стала учреждением всеобъемлющим. Рабочим моим кабинетом эта комната не перестала быть».

Его сосед по Арбатским переулкам Борис Зайцев вспоминал, что коллега Бальмонт «нищенствовал и голодал в леденевшей Москве, на себе таскал дровишки из разобранного забора, как и все мы, питался проклятой пшенкой без сахару и масла».

На обед к Константину Бальмонту иной раз заходили Марина Цветаева и ее дочка Аля – тоже, кстати, проживавшие сравнительно недалеко. Поэтесса вспоминала: «Мы уже пришли в мой Николопесковский переулок. Нас угостят сейчас теплой пшенной кашей и даже чем-то еще. Аля щебечет с Миррой (дочерью Бальмонта. – А.М.), у них свой особенный язык и много-много маленьких важных тайн, больше, чем бывает цветов в саду и птичек в лесу».

А в 1920-м Бальмонт эмигрировал.


4. Ужин на крыше

Словно предчувствуя грядущий крах, Москва изо всех сил старалась нагуляться и напраздноваться. В 1916 году на крыше знаменитого «небоскреба» в Большом Гнездниковском переулке сделали открытый ресторан. Журнал «Сцена и арена» описывал его в таких словах: «Сине-лиловая вечерняя даль Москвы, вышитая бисером огней, силуэты высоких зданий и колоколен на янтарном фоне заката, свежесть ветра, высотой огражденного от пыли, яркие огни кафе и грандиозность крыши, нисколько на понятие «крыша» не похожей, а, скорее, напоминающей здание курзала в каком-нибудь не из последних курортов».

Действительно, высота, для Москвы непривычная, вызывала вовсе не московские ассоциации.

Уже после революции, во время нэпа здесь был оборудован не демократично-богемный, а по-настоящему солидный, буржуазный и респектабельный дорогой ресторан: «на нижней платформе, окаймляющей верхнюю, при набегавшем иногда ветре шелестели белые салфетки на столах, и фрачные лакеи бегали с блестящими блюдами».

И в 1925 году реклама сообщала: «Крыша московского небоскреба! Единственное летом место отдыха, где в центре города предоставляется возможность дышать горным воздухом и наслаждаться широким открытым горизонтом», «ежедневно пиво, вино, дешево, свежо и вкусно». Внизу же, в подвальчике располагалось кабаре под названием «Летучая мышь», доживавшее, впрочем, свои последние дни.


5. Несостоявшийся автомобиль

Развивалась и промышленность, но как-то вяло и все больше по инерции. Главным заказчиком была, конечно, армия. Именно на фронт работала в те времена страна.

Тем не менее в 1916 году в Москве был заложен автомобильный завод АМО – Акционерное машиностроительное общество. «Русские ведомости» сообщили: «Вчера в Тюфелевой роще, за Симоновым монастырем, проходила закладка первого в России автомобильного завода… Весной должен быть выстроен уже первый автомобиль».

Первый автомобиль, однако же, сошел со здешнего конвейера только в 1924 году. Это был грузовик АМО-Ф15.

В советскую историю завод вошел как ЗИЛ – Завод имени Лихачева (а перед этим ЗИС – завод имени Сталина). Он пользовался славой первого в стране автомобильного завода – в те времена история не писалась, а назначалась. Путеводитель по Москве 1937 года подобострастно сообщал: «От полукустарного завода АМО, построенного акционерным обществом, возглавлявшимся капиталистами (позже белоэмигрантами) Рябушинским и Кузнецовым, осталось лишь здание, где помещается контора завода. На территории Тюфелевой рощи выросли громадные корпуса. В 1935 году начаты работы по значительному расширению завода; на территории завода воздвигнут ряд новых промышленных зданий прекрасной архитектуры».

Цеха для новых корпусов завода проектировал зодчий-конструктивист номер один – Константин Степанович Лермонтов.

"Московская перспектива"