Время собираться на ярмарку

Наступает новый, 2016 год. Уходящий год был непростым, грядущий тоже не обещает безмятежности. Тем не менее от нас, и более ни от кого, зависит, как отпраздновать новогодние торжества. И в эти, по традиции радостные, сказочные дни обеспечить себя веселым настроением. А в России где веселье – там и ярмарки.


1 Театр-балаган

Можно сказать, что ярмарки до революции встречались всюду. Во всяком случае, увидеть те или иные их черты было возможно где угодно, в самых неожиданных местах. В частности, писатель Петр Боборыкин увидел их – страшно сказать – в Малом театре. Он писал в романе «Китай-город»: «Убогий оркестр, точно в ярмарочном цирке, заиграл что-то после водевиля. Раек еще не угомонился и продолжал вызывать водевильного комика. В креслах гудели разговоры. В зале сразу стало жарко».
Действительно, по словам все того же писателя, публика в театре чрезмерной чопорностью отнюдь не отличалась: «Плохо освещенная зала Малого театра пестрела публикой. Играли водевиль перед большой пьесой. В амфитеатре сидело больше женщин, чем мужчин. Все посетительницы бенефисов значились тут налицо. Верхняя скамья почти сплошь была занята дамами. Они оглядывали друг друга, надевали перчатки, наводили бинокли на бенуары и ложи бельэтажа. Две модные шляпки заставили всех обернуться, сначала на середину второй скамейки сверху, потом на правый конец верхней. У одной бенефисной щеголихи шляпка в виде большого блюда, обшитого атласом, сидела на затылке, покрытая белыми перьями; у другой – черная шляпка выдвигалась вперед, точно кузов. Из-под него выглядывала голова с огромными цыганскими глазами. Две круглые позолоченные булавки придерживали на волосах этот кузов. Пришли еще три пары, всегда появляющиеся в бенефисах: уже не первой молодости барыня и купчихи и при них молодые люди, ражие, с русыми и черными бородами, в цветных галстуках и кольцах.
Кресла к концу водевиля совсем наполнились. В первом ряду неизменно виднелись те же головы. Между ними всегда очутится какой-нибудь проезжий гусар или фигура помещика, иногда прямо с железной дороги. Он только что успел умыться и переодеться и купил билет у барышников за пятнадцать рублей. В бельэтаже и бенуарах не видно особенно изящных туалетов. Купеческие семьи сидят, дочери вперед, в розовых и голубых платьях, с румяными щеками и приплюснутыми носами. Второй ярус почти сплошь купеческий. В двух ложах даже женские головы, повязанные платками. Купоны набиты разным людом: приезжие небогатые дворянские семьи, жены учителей, мелких адвокатов, офицеров; есть и студенты. Одну ложу совсем расперли человек девять техников. Верхи – бенефисные: чуек и кацавеек очень мало, преобладает учащаяся молодежь».
Особенно сходство проявлялось в антракте: «После водевиля сверху затопали по каменным ступеням, началось перекочевывание в буфет через холодные сени мимо кассы, куда все еще приходили покупать билеты, давно распроданные. Сторожа, в валенках и полушубках, совали входящим афиши. Из «кофейной» – так зовут буфет по-московски – в ободранную дверь валит пар. С подъезда доносятся крики жандармов и окрики квартальных. Под лестницей, при повороте в кресла, молодец в сибирке бойко торгует пирожками и крымскими яблоками. В фойе, где со всех лестниц и из всех дверей так и вторгается сквозной ветер, публика уже толчется, ходит, сидит, усиленно пьет зельтерскую воду и морс. Такая же сибирка, как и внизу, едва успевает откупоривать бутылки, наливает и плещет на пол и поднос. Оркестр смолк. Раздался звонок со сцены. Два солдатика у царской ложи уже наполнили все фойе запахом своих смазных сапог».
Ничего не поделаешь – народ отдыхает. Отдыхает культурно – в театре.



2 «Будет шведский адмирал»

Ярмарки действительно были повсюду. Даже в таком, казалось бы, неподходящем месте, как Рогожская ямская слобода. А впрочем, почему неподходящем? Очень даже подходящем, если присмотреться повнимательнее. Как это сделал, например, бытописатель Петр Богатырёв: «Вся она сплошь состояла из постоялых дворов, в которых и останавливались все обозы, проходившие по Владимирскому и Рязанскому трактам. Дома все были каменные, двухэтажные, но самые дворы были с деревянными навесами и вымощены тоже деревом, оттого здесь и бывали колоссальные пожары. Вся улица бывала уставлена продающимися телегами, тарантасами, кибитками. Торговали на ней, кроме простых телег, и экипажами средней руки, и шорным товаром, и всем, что нужно ездившим по дорогам. Для проезда оставлена была только середина улицы. Улица эта была очень широкая. На ней с раннего утра толпился народ, и она представляла большую ярмарку. Движение народа, обозов, троек со звенящими бубенцами – все это ее очень оживляло, и она резко отличалась от всех московских улиц. Трактиры и полпивные были всегда полны народом. Гул стоял над улицей... В Макарьевскую ярмарку на Тележной улице была такая толчея, что, я помню, мы с отцом, идя в пять часов утра, еле протискались».
Речь шла о главной слободской улице – в те времена Первой Рогожской, а сегодня Школьной.
А еще раньше здесь располагался так называемый «Вокзал Медокса». Историк С. Любецкий так его описывал: «Нынешняя Рогожская улица… называлась загородной слободой и была пустынна; на ней находились пахотные поля; впоследствии первым публичным загородным домом близ Рогожской заставы был вокзал, а около него разместились дачные домики; о существовании его свидетельствуют до сих пор переулки в той стороне, называемые 1-й, 2-й и 3-й вокзальные; при нем находился довольно вместительный регулярный сад. Вокзал состоит собственно из общего большого здания со многими придаточными к нему строениями: кухнями, приспешными, подвалами и пр. В главном здании была большая зала для публичного собрания благородных посетителей и для танцев; там для балов, концертов и театральных представлений назначены были собрания два раза в неделю. Вокзал содержал… Медокс, в вокзальном саду пускали шары и фейерверки. В конце прошедшего столетия вокзал посещала многочисленная, более аристократическая публика. Кареты приезжавших туда особ стояли далеко за заставой. В вокзал после шведской войны (при Екатерине II) приезжал и шведский адмирал, по преданию, очень представительный мужчина, и потому наши прабабушки хотели, в свою очередь, тоже взять его в плен. Тогда на этот случай были написаны стихи:

Умы дамские помутились,
У них головы вскружились,
Как узнали, что в вокзал
Будет шведский адмирал.

Увы, вокзал существовал всего лишь два десятилетия. Однако для увеселительного учреждения это не так и мало – целое поколение сменилось.

3 Под стенами монастыря

Да что там слобода, пусть даже и Рогожская ямская. Ярмарки образовывались в самых неожиданных местах, никоим образом, казалось бы, для ярмарок не предназначенных. Классический тому пример – Сергиев Посад, в непосредственной близости от знаменитой лавры, у старых торговых рядов. Дореволюционный путеводитель признавался: «В большие монастырские праздники, когда сюда стекаются тысячи народа, площадь принимает вполне ярмарочный характер. Тут появляются возы, нагруженные овощами, мукой, хлебным зерном, деревянной и глиняной посудой, железными изделиями и всякой крестьянской утварью, тут же открываются новые балаганы с красным деревенским товаром, чулками, лаптями, обувью и вообще всем, чего требует неприхотливый крестьянский обиход; все это загромождает площадь, и торг ведется целый день в полном разгаре».
А книготорговец С. Масалин жаловался сергиево-посадскому начальству: «Переходят с места на место или раскладывая свой товар на земле; или же нося на себе, куда идет богомолец, и он (разносчик) туда же, или встречает его на каждом месте, предлагает ему своей товар, навязывая каждому. Не довольствуясь сим, они ходят по номерам меблированных комнат, а также и по трактирам и блинным, как зимой, так и летом».
И никакой, понимаешь, степенности.
Для проголодавшихся – трактир в «Новой гостинице». Москвич Николай Щапов вспоминал о нем: «В гостинице обедаем. Порции огромные, провинциальные; полторы-две порции хватает на четверых. Жирные борщ или солянка, неуклюжие большие котлеты».
И снова никакой вам благости, один сплошной ярмарочный дух.

4 «Мужики звериного образа»

Близость ярмарки и крупного монастыря была скорее правилом, нежели исключением из оного. И в самой Первопрестольной, и в Московской губернии. Особенно колоритно это выглядело в подмосковном Серпухове, рядом с тамошним монастырем. Дело в том, что у стен была ярмарка, а в монастырском соборе хранилась икона «Неупиваемая чаша» (она же «Упиваемая чаша»). Уникальность иконы состояла в том, что она исцеляла от алкоголизма. Зрелище, вызванное этими двумя обстоятельствами, описал Иван Шмелёв в рассказе «Неупиваемая чаша»: «Еще не отъехавшие в город дачники из окрестностей, окружные помещичьи семьи и горожане ближнего уездного города любят бывать на подмонастырной ярмарке, когда празднуется в Высоко-Владычнем монастыре престол – в день празднования Рождества Богородицы, 8 сентября. Здесь много интересного для любопытного глаза. Вот уже больше полвека тянутся по лесным дорогам к монастырю крестьянские подводы. Из-за сотни верст везут сюда измаявшиеся бабы своих близких – беснующихся, кричащих дикими голосами и порывающихся из-под веревок мужиков звериного образа. Помогает от пьяного недуга «Упиваемая чаша». Смотрят потерявшие человеческий образ на неописуемый лик обезумевшими глазами, не понимая, и кто Эта, светло взирающая с Золотой чашей, радостная и влекущая за собой, – и затихают. А когда несут Ее тихие девушки, в белых платочках, следуя за «престольной», и поют радостными голосами: «Радуйся, Чаше Неупиваемая!», падают под нее на грязную землю тысячи изболевшихся душою, ищущих радостного утешения».
И на кого-то ведь и вправду действовало.

5 Веселая Сухаревка

Впрочем, и после революции ярмарки некоторое время продолжались. Словно не разобравшись до конца, что именно произошло, они пытались из последних сил блистать и радовать. Но получалось плохо. Вот, в частности, воспоминания, оставленные Вальтером Беньямином о некогда бурлящем, фонтанирующем и великолепном Сухаревском рынке: «Я хотел увидеть знаменитый Сухаревский рынок. Более сотни его ларьков – продолжение когда-то большой ярмарки. Я вошел на рынок с той стороны, где были торговцы скобяными изделиями. Это ближе всего к церкви… голубые купола которой поднимаются над рынком. Товар просто раскладывают на снегу. Здесь можно найти старые замки, метры, инструменты, кухонную утварь, электротехнические материалы и проч. Тут же производится ремонт; я видел, как паяли с помощью паяльной лампы. Мест для сидения нет, все стоят, болтают или торгуют. Рынок тянется до Сухаревской. Двигаясь по многочисленным площадям и аллеям из ларьков, я понял, насколько эта господствующая здесь структура рынка и ярмарки определяет также значительные пространства московских улиц. Есть районы часовщиков и кварталы торговли готовой одеждой, центры электротехники и других технических средств, но есть и улицы, на которых нет ни одного магазина. Здесь, на рынке, выявляется архитектоническая функция товаров: рулоны ткани образуют пилястры и колонны, ботинки и валенки, подвешенные на шнурках рядком над прилавком, образуют крышу киоска, большие гармошки образуют стены, так сказать. Здесь, среди киосков, в которых торгуют игрушками, я наконец-то нашел себе елочную игрушку в виде самовара. В первый раз в Москве я увидел на прилавках иконы... Только голова и руки видны в живописном варианте. Есть в продаже также стеклянные ящички, в которых находится голова святого Иосифа, украшенная яркими бумажными цветами. Потом бумажные цветы, большими связками, на улице. На фоне снега они смотрятся еще ярче, чем пестрые покрывала или сырое мясо... Впервые после Неаполя я встретил здесь торговца курьезами: он предлагал маленькие бутылки, в которых сидели большие тряпичные обезьяны. На самом деле в бутылку засовывают маленького зверька, и он разбухает от воды. Я видел неаполитанца, торговавшего букетами цветов в том же роде».
И все равно на Сухаревке было веселее, чем в многочисленных советских учреждениях, не говоря уж о чрезвычайках.