Ржавая рюмочка для поедания яиц всмятку

«Блошиный рынок» является одним из самых многострадальных объектов московской городской инфраструктуры. Постоянно он кому-то мешает, кого-то не устраивает. В результате его переносят, он долго приживается на новом месте, а потом опять куда-то переезжает. На этот раз (в начале октября) власти открыли колоритную толкучку – непременную достопримечательность крупного европейского города – в саду имени Баумана. Это как минимум сделало ее доступной для иностранных туристов, так как ехать на платформу Марк, а в последнее время в Новоподрезково, особенно когда время тура ограниченное, готов был далеко не каждый.


Революционер по прозвищу Грач

История сада – между улицами Новой и Старой Басманными – начинается в конце XVIII века, когда князь М.П. Голицын подарил Москве часть своей усадьбы (ныне на Старой Басманной, 15). Сад был открыт для свободного посещения. В 1900-х годах к нему были присоединены парки усадеб Чулковых-Ростопчиных (Новая Басманная улица, 16) и Левашовых (Новая Басманная улица, 20). В нынешних границах сад появился весной 1920 года под названием «Сад имени 1-го мая». В это время к существующему саду была присоединена территория усадьбы золотопромышленника и чаеторговца Н.Д. Стахеева (Новая Басманная, 14; в зданиях расположился Центральный дом детей железнодорожников). В 1922 году сад был переименован в честь Н.Э. Баумана в связи с близостью к Бауманской улице. Там работала открытая концертная эстрада, построенная в 1920–1930-х годах, где выступали Леонид Утёсов, Клавдия Шульженко и другие звезды советской эстрады. Здесь снимался любимый многими фильм «Покровские ворота». Символом парка служит памятник-бюст Н.Э. Бауману (1972), установленный на основной аллее сада.
Таким образом, теперь пламенный революционер Николай Бауман (подпольное прозвище Грач) соседствует с угольными утюгами, довоенными подтяжками для мужских носков и значками добровольного общества книголюбов. Станем же уповать на то, что соседство будет долгим и необременительным.

У подножия башни

Самым старым из известных нам «блошиных рынков», разумеется, является Сухаревское торжище. Сама Сухарева башня (к сожалению, снесенная) была возведена в 1695 году, а Сухаревский рынок у ее подножия официально учрежден в 1789 году. Популярным же он стал после войны 1812 года, когда московский генерал-губернатор Растопчин издал приказ-амнистию: «Все вещи, откуда бы они взяты ни были, являются неотъемлемой собственностью того, кто в данный момент ими владеет, и что всякий владелец может их продавать, но только один раз в неделю, в воскресенье, в одном только месте, а именно на площади против Сухаревской башни».

С тех пор слава Сухаревки только росла.
Мемуарист И. Бондаренко писал в очерке «Пагубная страсть»: «Сухаревка – торг старыми и новыми вещами «для оформления быта», начиная от самоварной трубы до бриллиантовых серег, – являлась специфической чертой торговой Москвы. (Торг на Лиговке в Петербурге возник лишь в начале XX столетия.) Провинциальный толчок – толкучий рынок – был в масштабах скромных и по составу, и по объему, не говоря о провинциальном тоне серой жизни. Даже за границей нигде не было подобия того рода палаток с книгами и антикваром, какие раскладывались каждое воскресенье на Сухаревке».
А профессор Строгановского училища Федор Мишуков так описывал колорит этого места: «Воскресный день – день особо торговый для улицы. Утро, а старая Сухаревская башня уже окружена такой толпой, сквозь которую трудно протиснуться без риска для жизни. Чего только здесь нет, каких только людей не собрала старая традиция потолкаться и побродить по базару. Полный типаж всей Москвы – от хитрованца до «оцилиндренного» барина. Универсальный выбор товаров – от головки репчатого лука до хорьковой шинели с седым бобровым воротником и лацканами. Все и всё. Длинными ровными рядами тянутся антикварные палатки. Бронзовые люстры и канделябры, портреты неизвестных героев и героинь в различных позах и костюмах, широкоствольная пищаль с кремневым затвором, треснувшая фарфоровая чашка, мраморная грация без ноги, цветная гравюра в раме, тщательно выклеенной из голубой бумаги с золотыми уголками, бусы, сарафаны времен боярыни Морозовой и треногое кресло из выплавка карельской березы. А около них во всю длину ряда сплошная лава любителей и любопытных. Чуйки, еноты, собольи воротники, высокие и низенькие мерлушковые шапки, котелки, даже лохмотья протягивающего руку нищего.

В палатках продавцы – солидные и гордые, худенькие, юркие и услужливые, в зависимости от своего авторитета и покупательских способностей прохожего, который вздумает остановиться. Одному льстят, другого встречают взглядом Юпитера. У крайнего возле палатки, сплошь увешанной крестами, иконами и лоскутьями парчи, – большой колокол с языком на веревке. Это староста торгового ряда И.М. Груздев, хорошо известный всей коллекционерской Москве как большой чудак и специалист, с первого взгляда безошибочно угадывающий вещь. По характеру справки о ее стоимости он умел определить размер и возможности будущей сделки. Избранному по глазомеру низко кланялся, справлялся о здоровье, а не признанного совершенно не удостаивал ответом. Мнение Ивана Матвеевича считалось неоспоримым. Его все слушались и пререканий с ним избегали. Бывало, подойдет к нему какая-нибудь фигура и спросит:
– Редкости есть у вас?
– Как же, сколько хотите, я и сам редкость.
– Почему же?
– Нос у меня большой, похож я на армянина, а сам русский. Чего еще желаете?»
Разумеется, как и на всяком рынке, здесь не обходилось без лихих людей. Время от времени газеты сообщали: «Квартировавший в доме Туркина в Сущеве московский цеховой Григорий Сергеев заявил полиции о следующем случае... В последнее воскресенье он вышел, по обыкновению, на торговлю, но на этот раз в нетрезвом состоянии. Этим обстоятельством воспользовался неизвестный злоумышленник; последний ухитрился стянуть у Сергеева целую витрину, в которой лежали разные золотые, серебряные и бриллиантовые вещи».
При советской власти башня была снесена, а рынок упразднен. Сейчас на этом месте – проезжая часть Садового кольца.

Старый утюг и грузинские буквы

В 1960-е годы (на очередной волне либерализма в Москве) открылся еще один крупный и официально разрешенный властями «блошиный рынок» – на Тишинской площади. В то время рынок исполнял сразу несколько функций. Во-первых, для многих покупки на рынке были реальным подспорьем в их небогатом хозяйстве – что кастрюлю, что настольную лампу, что сапоги здесь можно было купить значительно дешевле, чем в ЦУМе, например. Во-вторых, это было пристанище серьезных коллекционеров – здесь действительно можно было откопать редкую книгу, выпущенную 100 лет назад ограниченным тиражом, или статуэтку. В-третьих, Тишинка притягивала многочисленных молодых людей, которые хотели выделяться из широкой серой массы, хотя бы одеваться иначе. Они приобретали здесь какие-то немыслимые пальто, портупеи, шляпы, галстуки, брюки, рубашки. Все это тщательно перестирывалось (стиральные машины были тогда редкостью, к тому же ведь нельзя доверить старенькую ветошь мощному и нечувствительному агрегату), по необходимости ремонтировалось и выгуливалось где-нибудь в начале улицы Горького, у входа в коктейль-холл. Кроме того, здесь всегда можно было купить незаурядный подарок.
Ближе к концу 70-х на Тишинской площади начали возводить циклопический памятник «Дружба навеки» – работа скульптора Зураба Церетели и поэта (по образованию архитектора) Андрея Вознесенского. Оба тогда были символами свободолюбия, протеста, неподчинения канонам. Рядом с «блошинкой» это удивительное сооружение, посвященное 200-летию подписания Георгиевского трактата между Россией и Восточной Грузией о дружбе и взаимопомощи, смотрелось очень кстати.

Вознесенский писал: «Отлитое на родине Гефеса из сплетенных буквиц, осуществленное фантастической энергией Зураба Церетели, меднолистое «дерево языка» покачивается над Большой Грузинской.
Буквицы по одной-две везли через всю страну в пятитонных МАЗах. У них расходились швы на ухабах. Они были закинуты навзничь, как азбука для слепых. Великое небо, подобно слепцу, ощупывало их дождями, зноем, утренними лучами и сумерками. Одна машина испарилась. Последний раз ее видели в Ростове. Не там искали! Она, наверно, нашла свои иные речевые пути, пристала к стае. Ее надо теперь искать на перепутьях «Задонщины» и «Слова о полку Игореве»!

Буквицы монтировали краном, подвешивая их на двух тросах. Зураб в неизменном синем автозаправочном комбинезоне на двух лямках походил сам на небесную буквицу, поднятую за плечи. Он летал над площадкой. Для жизнеописания фантастической судьбы Зураба нужна была кисть Бальзака».
А затем сработала старая русская пословица «За что боролись, на то и напоролись». Либерализм зашел так далеко, что сделалась возможной – страшно подумать! – свободная коммерция. «Блошиный рынок» был закрыт за нерентабельностью, а на его месте вырос один из первых в городе крупных торговых комплексов.

Вернисаж – классом выше

Впрочем, с наступлением перестройки вся Москва стала постепенно превращаться в один бескрайний рынок. В одном месте торговали овощами, в другом – сигаретами, в третьем – пивом, в четвертом – турецкой одеждой. Границы этих торжищ были зыбкими, а иногда вообще отсутствовали. В частности, рынком, а заодно местом бесконечного карнавала вдруг стал весь Арбат.

Рынок же, сопоставимый по славе с Тишинкой, а ранее с Сухаревкой, разместился в Измайловском парке. Писатель и журналист Александр Терехов описывал его в романе «Каменный мост»: «Я кивнул соседу Рахматуллину – тот торговал железом: самоварами товарищества Баташова, разнокалиберными гирями, замками, утюгами, колоколами и мельхиоровыми подстаканниками кольчугинского завода с Кремлем – присмотри, и побрел к лестнице, ведущей вниз, под деревянный указатель (палец с насмешливой надписью «Антиквариат») – на «блошиный рынок».

Там, на продуваемых, неосвещенных деревянных балконах, бродяги, сироты, выбракованные школой, и гордые старухи раскладывали на одеялах и клеенках награбленный человеческий мусор из брошенных и отселенных домов: лысые куклы с закатившимися глазами, керосиновые лампы, жестяные коробки из-под монпансье и чая товарищества «Высоцкий и K°» со знаменитым корабликом на этикетке, квитанции
фотоателье довоенных лет, елочные игрушки из цветного картона… Попадались и оловянные солдаты, правда, редко, все больше пластмасса и уродцы из «киндер-сюрпризов», но в июне я всего за триста рублей купил на «блошке» прогрессовских «Солдат революции» в превосходном состоянии – у «солдата, идущего в буденовке» цела винтовка, только погнута, – и продал на «Молотке» за две сотни «бакинских».
Впрочем, «блошиный рынок» в Измайлове не совсем типичный – он все-таки специализируется на
предметах, претендующих на историческую или художественную ценность, а потому чаще зовется вернисажем.

Плюшевые зайчики для богемы

И при советской власти, и после можно было разжиться всякой старой всячиной рядом с крупными подмосковными дачными станциями. Все это хозяйство вываливалось на старые скатерти и иногда находило поклонников среди тех же дачников, а владелец этой кучи сомнительного барахла тут же поправлял здоровье у бочки с дешевым и таким же сомнительным портвейном.
В этом отношении выделялась станция Малаховка. Традиционно там снимали дачи представители богемы, которые (в отличие от станочников или автобусных водителей) могли заинтересоваться стареньким плюшевым зайчиком, ржавой рюмочкой для поедания яиц всмятку или грубо вырезанным из дерева распятием.

Там был смысл торговать. Особенно по субботам, когда москвичи, уже немного отдохнувшие после трудовой недели, принимались обследовать дачные окрестности в поисках пасторальной экзотики.